ДОМИК НАД ОБРЫВОМ
Поэма

Однажды в старой бабушкиной сумке,
Хранившейся, как некий тестамент,
Я обнаружил странные рисунки
И, как на волю, вызволил на свет.
Вот дом стоит у самого обрыва.
И заросли, похожие на сад.
Дом получился на рисунке криво,
Как будто над обрывом нависал.
И снова домик на переднем плане,
А там, внизу, как взгляд издалека,
Чернеющая в мартовском тумане,
Готовая растрескаться река.

И сам ещё не ведая, откуда,
Я музыку далёкую схватил,
Почти во всех рисунках и этюдах
Звучал один-единственный мотив —
Мотив предощущения разлуки,
С самим собой мучительный разлад.
Как птицы, вылетели эти звуки
Оттуда, где чернел старинный сад…
Художник был кому-нибудь известен,
Остался неизвестным никому.
А может, просто был неинтересен
И временем забытый потому.
***
Я разложил рисунки по годам,
Чтоб в настроеньях не было разрыва.
Но предпочтенье всё-таки отдал
Листу с названьем “Домик над обрывом”.
О чём он думал, странный живописец,
Родившийся столетие назад,
Рисуя сад, рисуя только сад,
Как будто был он садолетописец?
Какую мысль хотел он донести,
Рисуя сад и домик над обрывом?
Иль это как последнее прости
Всему, что мы зовем неповторимым?
О чём он думал, старый тот художник,
Оставшийся у жизни позади?
Сквозь слёзы сад рисуя, как сквозь дождик,
Какие он предчувствовал дожди?
Была близка мне музыка мольбы.
И вдруг я услыхал её начало.
Судьбою оттолкнувшись от судьбы,
Во мне моя внезапно зазвучала.
Не чьим-то, а моим тревожным садом
Уже она стояла за спиной.
Уже я слышал то, что было рядом
Не с кем-то, не когда-то, а со мной.
Я наконец нашёл родную тему
Не где-нибудь, а в собственном краю.
Как в старый сад, вхожу в свою1 поэму,
Перед калиткой только постою…
***
Отцовский дом. Под клёном три окна
Глядели на осеннюю дорогу.
Скрипят бестарки, полные зерна,
И крестятся старухи: “Слава Богу”.
У матери светлее света взор,
Она в страде, как многие, кипела.
Как будто хлеб развозят в каждый двор:
— Ссыпай, Варвара, новина приспела!
Но мимо, мимо хлебушек идёт…
Мальцам наказ — и зёрнышка не троньте.
Да кто бы взял. Скорей — наоборот…
Для фронта хлеб, а мой отец на фронте.
***
Ах, окна, окна с западных сторон,
Отца осталось ждать совсем немного.
Но в крайнее окошко от порога
Морозно постучался почтальон.
И сразу что-то охнуло в дому,
И как от взрыва — двери нараспашку.
Мать через свет ударилась к нему,
А он вошёл и снял свою фуражку…
И мать переломилась, как быльё,
И не на что родимой опереться.
Покрыло снегом голову её —
Война, как тать, ударила под сердце.
И никого ни рядом, ни вдали,
Как будто ветром растрепало крышу.
Надолго хлебный дух из хаты вышел
И растворился в холоде земли.
***
Ах, окна, окна детства моего,
Переломленье радужное стёкол.
Мне мир открылся из отцовских окон,
Любил я утро более всего!
Лишь только солнце глянет из-за туч,
И окна тотчас им завладевают,
Передают друг другу каждый луч,
Под солнцем перекличку затевают.
И освещают сквозняки над садом,
Летящих птиц и стёклышко в росе.
Частит, мелькает, вертится ограда,
Подобно спицам в быстром колесе.
Играли окна в полдень, на закате,
Сверкали, как вода на перекате,
Бежали долго за водою вслед,
Из листьев, трав вылавливали свет.
Из-за деревьев, из-за низких туч
Выхватывали луч витиеватый.
Последний отблеск. И последний луч,
Как даль сама, уже голубоватый.
Мне нравилось, когда совсем темно,
Следить, где вспыхнет первое окно.
***
Однажды был реки большой разлив,
Казалось, вся земля пришла в движенье.
Я был тогда по-своему счастлив,
Мне нравились картины разрушенья.
Вода крушила старые мосты.
Топила побережные домишки.
Потом такой достигла высоты,
Что докатилась до пожарной вышки.
Народ шумел, стекался отовсюду,
Кто нёс багор, кто волочил весло.
Я никогда, наверно, не забуду,
Как лодку между льдами понесло.
Я видел, как она перевернулась
И с треском льдины сдвинулись над ней.
Впервые моё сердце содрогнулось,
И всё родное стало мне родней.
Река тащила крыши и деревья…
Я разве мог подумать той порой,
Что скоро-скоро всю мою деревню
Жизнь, как река, потащит за собой.
Мне виделась с высокого откоса
Воды разбушевавшаяся власть.
Дрожала рядом старая берёза,
Мне дрожь её тогда передалась.
***
Когда коровы в травах возлежали,
Вздымая тяжко сытые бока,
Мы в город за мороженым бежали,
Зажав в ладошках по три пятака.
Нас продавщица сразу отличала,
Мы лезли на глаза, как лопухи,
И всякий раз насмешливо ворчала:
— Коровы разбегутся, пастухи.
Наивные, мы были непохожи
На городских всезнающих ребят,
И, словно разнотравие, одёжа
На нас сверкала радугой заплат.
Они цвели без всякого зазнайства
То зеленью, то синью василька,
А всё-таки у каждого — хозяйство:
Моё вот — Зорька — рыжие бока.
У ней язык шершавый, как мочало,
Подставишь чуб — залижет хоть куда,
Мы с нею вместе буквы изучали,
Она со мной мычала по складам.
Но чаще, чаще убегал я в город,
Мне нравилось от дома быть вдали,
Мой детский мир был на́двое расколот,
Как на́ два полушария земли.
А луг лежал как раз посередине…
И оглядеться не успел, как вдруг
Дома, дома высокие, как льдины,
Загромоздились, выползли на луг.
***
Деревня стала сразу как-то ниже.
И я, забравшись на высотный дом,
Увидел нашу маленькую крышу,
Как лодочку, лежавшую вверх дном.
Я посмотрел в заречные просторы —
Оттуда, где, казалось, край земли,
Всё шли высоковольтные опоры
И за собою зарево вели.
Прощай, прощай, отцовская избушка!
Мне зарево назад не повернуть.
Через твои надежды, деревушка,
Пройдёт с огнём высоковольтный путь.
Родимый дом. Четырнадцатый май.
Стою в саду, и слушаю, и вижу,
Как яблони клубятся через край
И белый дым окутывает крышу.
Побелены стволы и частокол,
И тянет слабым запахом извёстки.
Мать хлеб печёт. И чист и влажен пол,
И желтый свет покоится на досках.
Мать вынимает хле́бы из печи,
Несёт на стол, и там на полотенце
Они лежат, круглы и горячи,
И хлебный дух заполоняет сенцы.
Укроет хлеб холстиною льняной,
Три раза сбрызнет поверху водою.
…В окошко смотрит месяц молодой,
И кажется мне мама молодою.
***
Мать в новый дом идти не захотела,
А старый приготовился на снос:
“Когда умру, тогда другое дело,
Двоих снесёте сразу на погост”.
Уже деревня вся переселилась,
Остались беспризорными сады.
И только мать одна не торопилась,
В своём дому ждала своей беды.
Однажды так со мной она сидела
И говорит: — Мне белое к лицу.
В саду сегодня яблоня звенела,
Пора идти мне к смертному венцу.
— Ну что ты, мать, — сказал я в утешенье, —
Вон сад не цвёл, подождала бы ты.
— Не видела я первого цветенья
И не дождусь последние цветы.
***
К утру запахло воском в нашем доме.
Старухи мне сказали: “Уходи”.
Обмыли, причесали на соломе,
Скрестили руки маме на груди.
И обрядили в смертную дорогу
Всё в белые да в чёрные цвета.
Шли молча люди к нашему порогу,
Сосновым бором пахла темнота.
А за окном, не поздно и не рано,
Цвели сады, всё тёмное глуша,
Как будто никогда не умирала
Под этим небом ни одна душа.
***
Прощай, прощай родимому порогу
И свету четырех сторон.
Есть самая печальная дорога —
Дорога материнских похорон.
Я шёл по ней, охваченный тоскою,
Кому сказать последнее “прости”?
Чем ближе, ближе к вечному покою,
Тем тяжелее голову нести.
Прощай, журавль у старого колодца,
Прощай, дорожный первый поворот.
На рушниках безвёсельная лодка
К своей последней пристани плывёт.
Проститесь с мамой, утренние птицы,
И ты, о поле, там за синевой,
Прости и вспомни молодую жницу,
Что в двадцать лет была уже вдовой.
Прости за всё ей, бывшая деревня,
В твоем окне последний свет погас.
На кладбище, разросшемся и древнем,
Последний холмик вырастет сейчас.
И первый соловей над ним просвищет,
И первый дождик радостно прольёт.
Никто в деревню тропки не отыщет,
Никто в ней не родится, не умрёт.
Прощай, прощай! А сердце оглянулось,
Пчела летела от венка к венку,
Ещё не веря в то, что обманулась,
Садилась снова к мёртвому цветку.
***
И вот смотрю, как сносят отчий дом,
Крик ласточки мне душу потрясает,
Зачем она так низко пролетает?
Я не забуду ласточку потом!
Внезапным светом вспыхнуло окно
И засветилось грозно и глубо́ко,
Как будто кто-то глухо и темно
Впери́л в него всевидящее око.
Пройдут года… И на исходе лет
Я буду помнить грозную примету,
Как бил из туч голубоватый свет
И окна разворачивались к свету.
Сначала крыша съехала, треща,
Раскры́лилась и сухо разломилась.
Послышалось, сверчок заверещал,
И пыль столбом из глубины всклубилась.
Родного дома отлетевший вздох,
Похожий на дверное пенье.
И странные, причудливые перья
Откуда-то взлетели врасполо́х.
И я прикрыл ладонями глаза,
И мысль во мне подспудная окрепла,
Когда вдали ударила гроза
Во славу праха и во имя пепла!
Греми, гроза, как сотни батарей,
Пролейся, ливень, радостней и чище
Во славу праха матери моей,
Во имя пепла здесь, на пепелище!
Прощай, прощай, последний дом деревни,
Родным дождём оплаканный сполна.
На мокрые, цветущие деревья,
Как птичий пух, осела тишина.
***
Рисунок дома берестой оправил,
Нет-нет да и посмотришь на него.
Однажды я письмо себе отправил
На старый адрес дома своего.
Не знаю сам, каких я ждал известий,
Душа тянулась к синеве полей.
…И вот стою на том же самом месте —
Здесь билось сердце матери моей!
И как спросить на языке знакомом:
— Здорово, груша, как ты здесь живёшь?
А кто-то грозно мне кричит с балкона:
— Эй, хулиган, чужие груши рвёшь?
Стою себе, молчу себе, не трушу,
Не знаю, что ответить да и как.
Сказать, что сам сажал я эту грушу?
Он не поверит, грозный мой чудак.
Пусть покричит. Пусть он помечет громы,
И я свой сад надёжно сторожил.
Ведь в этом новом многошумном доме
Он сам теперь хозяин-старожил.
А груша что? Её здесь обирают
И делят поровну на весь подъезд.
А тут какой-то кепкою сбивает,
Стоит себе и так нахально ест.
Мальчишки рядом вытянули уши.
Ах, Боже мой, какой же я осёл!
А ну, ребята, налетай на груши,
Сейчас ещё старушку потрясём.
Кричи, хозяин, весели мне душу,
Я помолчу, такие, брат, дела.
Ведь я-то помню эту тётю грушу,
Когда она здесь грушенькой была.
Как мы её спасали от мороза,
Вокруг ствола утаптывали снег.
А где дорога — здесь росла берёза,
Дорога есть, а вот берёзы нет…
Как с юностью, с поэмою прощаюсь.
Чтоб прерванную цепь соединить,
Я вновь к тебе, художник, возвращаюсь,
Не о тебе, о нас договорить.
Ты стал мне близок музыкою сада.
И у тебя звучали, как беда,
Мотив разлуки и печаль разлада
Какого-то старинного гнезда.
В моих стихах — грядущие тревоги.
В твоих рисунках — горестный надрыв.
Мой дом стоял у жизни на дороге,
И твой смотрел безжизненно в обрыв.
…Но птицы вылетают из гнездовья
В далёкий распахнувшийся простор
И никогда, застигнутые новью,
В гнездо не возвращаются с тех пор.
Они летят под бурею, под ветром
И светятся, как искорки во мгле.
Вся даль земли с её огнём и светом
Отныне новый дом их на земле.