МОЯ КОРОВИНКА

Всё чаще и чаще стала нападать на меня тоска по родным местам, родному селу Коровинка, где когда-то родился, бегал маленьким по пыльной ухабистой улице, мягкому травянистому лугу, ловил пескарей и другую рыбью мелочь в извилистой речонке Ицке, пропадая днями на ней…

С чем сравнить те далёкие военные и послевоенные годы? Часто голодные и холодные, но наполненные неповторимой детской радостью, радостью узнавания окружающего мира… Жила деревня тогда бедно, матери наши работали, как волы, не зная ни минуты отдыха, а на трудодни выдавали мизер — двести-триста граммов зерна. Техники в колхозе никакой, три-четыре лошади на все хозяйство, и женщины нередко скородили, пахали, волоча гуртом плуг, борону на верёвках, изнемогая от такого нечеловеческого труда.

И так продолжалось долгие годы. И деревенские женщины старели безо времени, прямо на глазах, а мы взрослели тоже не по годам, с самых малых лет втягивались в нелёгкую крестьянскую работу.

Но и жила деревня тогда дружно, как-то не унывая. Помню праздники — Троицу, Покров, Масленицу… И как табунились ребята, девки, собирались с окрестных посёлков, хуторов в небольшой лес, а зимой по избам пели, плясали почти до утра, выставляли на стол последнее, чтобы не осрамиться, ублажить гостей — не дай Бог обидятся.

Избу зимой искали попросторнее, керосин приносили в пузырьках вскладчину, чтоб хватило до первых петухов. А хаты в основном были тесные, под солому, и воняло в них навозом, землёй и чем-то ещё кислым, затхлым — полы были земляные, телёнок, ягнята в стужу находились в избах.

А после праздников опять наступали будни, унылые, однообразные, беспросветные. Приезжали и уезжали уполномоченные, менялись председатели, а колхоз всё хирел и хирел, словно чахоточный. И посыпались люди из деревни в разные стороны, в города. Уехали и мы.

И вот стало забываться всё тяжелое, а вспоминаться только хорошее, радостное — эти посиделки на Святки, колядки, росный седой луг. Винтовая гора, с которой так сладко и жутко было мчаться на «ледянках», на самодельных лыжах. Мать, вздыхая, иногда говорила мне: «Давай-ка, сынок, съездим в Коровинку, навестим своих». Она так и не смогла привыкнуть к городу, к его каменным стенам, бензиновой гари — ей не хватало полей, простора, запаха сена, огорода, а больше — товарок, разговора с ними. И как радовалась она, когда кто-нибудь из деревенских заезжал к нам, ловила она тогда каждое словечко, печалилась или смеялась, узнавая деревенские новости.

А новости в последнее время становились всё более отрадными: моё село Коровье Болото оживало, отстра­ивалось, колхоз становился на ноги. И в свой недавний приезд туда я сам убедился воочию, что это так. Вот только несколько сухих цифр и фактов.

Ещё совсем недавно в колхозе «Заря мира» было меньше ста трудоспособных. Комбайны, трактора работали не в полную смену — некого было сажать за штурвал. Теперь трудоспособных около 140 человек. А председатель колхоза Михаил Игнатьевич Кузьмин всё недоволен: мало, мало… Я же смотрю на него с любовью и думаю:« Какой же ты неугомонный, жадный человек. Всё залезаешь в долги, берёшь кредиты и строишь, строишь. Целая новая улица выросла из красивых домов, со всеми удобствами, о которых и не мечтали раньше…»

Он же, будто угадав мои мысли, бурчит: «Фронт ра­бот надо расширить, то да сё…»

Сложен всё-таки человек. Час ещё назад, возя меня по хозяйству, показывая новые добротные фермы, ток, мехмастерские, гордо перечислял: «62 коттеджа и 27-квар­тирный дом уже построили, школу, детсад, столовую, до­рогу до Орла…» И не просто перечислял, а вылезал из машины, водил меня и по домам, и по столовой, хвастал­ся, как она оборудована, красиво расписана, в ней теперь играют все свадьбы…

Показывать, хвастаться было чем. Я совсем не узнавал своей Коровинки. В своё время до Кром добраться было проблемой, особенно весной и осенью. Теперь же до Орла хоть катись на боку по асфальтированной дороге. Авто­бус ходит три-четыре раза в день. Правда, бывает не хо­дит и неделями, но это уже вина не председателя, а капри­зы орловских транспортных начальников, которые изрядно портят настроение моим землякам.

Школа совсем «добила» меня. Светлая, уютная, какая-то весёлая. Директором в ней — жена Михаила Иг­натьевича — Нина Николаевна, в чём-то похожая на свою школу, такая же светлая, приветливая. Приветливая-то приветливая, но и неожиданная. Поводив, показав клас­сы, большой школьный сад, тут же и проворчала: «Мало уже восьмилетки. Среднюю надо строить».

Муж начал оправдываться, говорить, что нужны но­вый Дом культуры, стадион, парк, то да сё, а она и не слу­шала его, говорила своё: что растут дети, их, к счастью, рождается всё больше и больше, вон уже но деревне бегают шестьдесят два дошкольника, да в школе учатся тридцать…

«Как шестьдесят два?» — не поверил я. «Да-да, шесть­десят два», — подтвердил и Михаил Игнатьевич.

А не поверил я потому, что в свой приезд лет десять назад деревня поразила меня и днём, и вечером своей мёртвой ти­шиной. Помню, как я вечером пошёл в клуб, но клуб оказал­ся на замке — некому там было танцевать, веселиться. В этот же раз клуб был битком набит, в фойе малышня играла в бильярд, а в зале танцевали под светомузыку модные танцы, и я отметил, как нарядно, по-современному одеты все, не хуже городских, а ведь Коровинка моя — глубинное село.

А вечером я, отчего-то печальный и тихий, ушёл далеко за деревню, на высокий бугор, и всё стоял там, стоял, смот­рел на темнеющие дома, редкие электрические огоньки на столбах, мерцающие приветливо, как звёздочки, и жалел, что не взял с собой мать, стара и больна она стала, и слыша­лось, как она молила: «Возьми, сынок, последний раз взгля­ну на родную сторонку…»

Ах, эта «малая» родина, которая так сладка и близка ста­новится с годами и с годами по которой всё сохнешь и со­хнешь больше, больней… У каждого она своя, разная. У меня моя Коровинка, вроде бы и не очень-то пригожая на вид, почти голая, без садов, с мелкой речонкой внизу, с холмис­тыми полями вокруг, но такая близкая и понятная, самая дорогая для меня…

Январь, 1990 г.