ЗЕЛЁНАЯ ВЕТВЬ

Рассказ

Странно чувствовать себя сразу в двух возрастах. Попадёшь в места, где не бывал с самого детства, и всё в тебе, кажется, вовсе забытое, словно только и ждало, чтобы толкнуться и выпростаться из глубин; как ребёнка — удивить своей непонятностью, как у взрослого — тут же уясниться нынешней мыслью и опытом.

Вот хотя бы эта дорога, изволок перед самым селом. Змеевой в длину, трясинистый, весь изорванный родниками. Ну зачем бы тогда, в сорок третьем, деду моему было взволакивать на него гробовой, набитый скарбом, неподъёмный старый комод? Зачем было тащить его двадцать пять вёрст с гаком, от самого фронта, пригвоздив из-под низу колёсики? Отходить же из зоны боёв легче с тачкой. Да ведь тот комод его гордость, вышка плотницкого мастерства.

— Когда-то и я был таким же, — выходя из автобуса, киваю я девушке в белой гипюровой кофточке на мальчишку, очевидно братишку, рядом с ней. И улыбаюсь. И ответа не жду.

— Ещё бы,— смотрит на меня искоса девушка и озорно встряхивает пышной блондинистой прической: — А что, разве есть мужчины, которые помнят себя только мужчинами?

— Как зовут тебя… острослов? — спрашиваю я мальчишку.

— Товарищ Нечаев, — отвечает солидно он и, взбрык¬нув, несётся — белоголовый — вниз по стёжке, к Гремучим ключам.

Беги, беги, товарищ Нечаев, важный для государства человек. Скоро первое сентября, и ты всё равно попадёшь ко мне в руки. Недаром я прибыл сюда, в эту школу, в это село. И надо же так: именно здесь получить свои первые уроки по грамоте и сюда же попасть через годы учителем…

Многое узнаётся и не узнаётся. Река обмелела, так что не нужен стал мост, зато взбух на бугре Дом культуры. Старый колхозный сад превратился в капустное поле, зато рядом кудрявеет молодой. Но всё так же стоит в вётлах хатка сестёр Еремеевых. Одна из них, кажется Лизавета, и плывёт с огорода уткой, несёт в решете морозисто-сизые сливы. Огрузнела, осела лицом и телом.

— Чей же это ты, милый? — собирает она к носу хитренькие морщинки.

— А помните, мы в войну тут жили у вас? Ну, тогда, в сорок третьем…

— Маруси эвакуированной сынок? — смеется беззвучно и вглядывается в меня старуха. — Да ты же, таким-то вот был… шпенделем. Ах, милый ты мой, голубой… Учителем, значит, уже? Учить наших деток? А вы кладите свои вещи, кладите, да и пошёл-те, куда вам предписано.

В школу, конечно, уж поздно. Какая в семь часов вечера школа? Иду на излучину тихой Сосны — посидеть, поглядеть на село в самый закат. Навис над лукой крутой и лесистый склон — знаменитый Гремучий; день и ночь гремят и гремят из полгоры о камни ключи. И качусь, качусь думками я по булыгам за водяными свеями в розовость тихой Сосны и всё берегом, берегом — к капустному полю, что выставило головешки на месте и тогда уже старого колхозного сада.

Что там было — быльём поросло. Да-да, здесь моя первая школа, здесь оно всё началось! Невозможно забыть, забывать и не надо. Прозвенит звонок, я войду с букварём к самым маленьким, отыщу глазами того, брыкалистого мальчишку Нечаева и всё вспомню, всё, всё расскажу. Гляжу в тугую водяную струну и сквозь радугу над камнями…

В саду, под антоновками, тогда укрывались подбитые танки, стояла ремонтная часть. Я любил сюда бегать к дяде Андрею — большому и сильному, со шрамом во всю щёку. Обычно я выходил к нему из сирени — с утра чистенький, в белой рубашке, и он, словно ждал меня, разгибался над какой-либо железкой и бросал с усмешкой:

— Хочешь, хлопчик, Москву покажу?

И хотя я знал, конечно, что это такое, никогда не отнекивался.

— Показывай,— смотрел я на него смело.

Он прикладывал лопаты-ладони к моим ушам и тянул ввысь. И когда ноги отрывались наконец от земли, спрашивал:

— Ну как, хватит?

— Ещё,— не сдавался я, но сами собой наползали предатели-слёзы.

— Ладно,— опускал меня дядя Андрей и клал лопату-ладонь на плечо мне: — Хороший будешь солдат. — И тут же, заметив следы своих лап на моей белой рубашке, хлопал себя огорчённо:
— От чёртова голова! Да что же я натворил тебе!

И нырял в тёмный люк, вылезал оттуда затылком вперёд, совал мне кусок сахару или полбанки консервов, присаживался рядом и молча смотрел, как я ем. Потом он опять принимался за дело, а мне разрешалось полазать по израненным танкам — «КВ», «Т-34», танкеткам, лёгким машинам…

Гремит и гремит Гремучий, гонит воду из тела земли. Неиссякаемый, неистекающий, толщиной в мальчишечью руку. Вон подъехали с бочкой, во-он по стёжкам идут сюда с вёдрами. Как и прежде, берут, видать, с Гремучего воду в больницу, ради гостя бегут сюда с другого края села. Родники! В них когда-то мы мыли найденную в овраге ракетницу, собирались на фронт. Мать ругала меня за бродяжничество. И однажды, испугавшись, что мне, как и соседскому Кольке, где-нибудь оторвёт миной ногу, раздобыла старый букварь и, усадив рядом, целый день не отпускала ни на минуту.

— Осенью в школу,— говорила она, — а ты ещё ни одной буквы не знаешь. Повторяй за мной: а-а…

— А-а-а-а… — тянул я уныло и косился за сад, где вот уже сутки шли прямо в бой новенькие тягачи, тупорылые гаубицы, сидели на лафетах в новеньких касках солдаты. Потом гаубицы потянулись обратно, закопчён¬ные, исцарапанные осколками. Сестра Лизавета, я услышал, шептала матери: фронт прогибается…

Ночью мы поднялись сюда, на Гремучий, и смотрели, как горит горизонт. А днём…

— А-а, — говорила мне мать, вздрагивая каждый раз, когда вырастал гуд самолётов.

— А-а-а, — водил уныло я пальцем по затёртой странице. От соседней деревни накатывался визг и гвалт, и я знал: везли в собачьих упряжках раненых. Приземистая тележка — на деревянных колёсах, с белой куклой раненого — выкатывалась из-за поворота.

— А-а…— монотонно читала мать. — Смотри сюда-а! — и больно дёргала за ухо. — Смотри же.

И тут меня осенило, я решил сбежать и использовать для этого имя хозяйской собаки, исчезнувшей с неделю назад.

— Ой-ой! Наш Угрюм! — закричал я радостно.

— Где, где?

— А во-он, в той тележке…

Мать повела взглядом за тележкой направо, а я нырнул за левый угол сарая, и вот уже мои голые пятки сверкают в колхозном саду.

— Только вернись у меня! — донеслось вслед.

А я и не думал возвращаться. Копался, как всегда, с дядей Андреем, лазал себе по танкам. Многие из них были внутри обрызганы кровью. Я носил из Гремучего воду и смывал её…

Темнело. С речки тянуло сыростью. Затевался костёрчик, розовил и сближал деревья, лица танкистов-ремонтников.

— Ты чего не бежишь до мамы? — наклонился надо мной дядя Андрей.

— А ну её! — мотнул я головой.— Читать заставляет.

Дядя Андрей сел поближе. Подкладывал дровишек в костёр, смотрел, как пламя ест всё новые и новые сучья.

— Учиться, Алёшка, нужно, — вздохнул он. — Нужно, брат, понял? Что я хотел сказать тебе? — повернул ко мне большое в рябинку лицо дядя Андрей. — Слушай, Алёшка, и разумей.

Шевелился огонь, а дядя Андрей всё говорил, всё рассказывал про свою жизнь. Про Урал, про уральскую закваску и горные моткие речки, про бои, про погибшего лейтенанта Батурина. Про то, что после Победы люди в память о нём построят здесь город. И будут в нём улицы светлые, дома все стеклянные, чтобы всё у людей было друг перед другом на чистоту — и хорошее, и дурное…

— И тебе строить тот город, — говорил дядя Андрей. — А пока завтра приходи ко мне с букварём. А сейчас марш домой!

Я пришёл назавтра. Мы ловили всякую минутку: в перекур, у костра вечерами. Он водил чёрным, ссаднённым пальцем, читал чуть нараспев. Я из кожи лез и уже одолел несколько слов.

— Молодец, парень,— подмигивал дядя Андрей.— Сегодня покатаю на танке.

И неслись на отремонтированной «тридцатьчетверке» до речки. Я высовывался из башни, подставлял лицо ветру и улыбался — прохожим, всем мальчишкам, ловившим у омута раков. А радоваться было чему: наши перешли в наступление.

И последний раз я принёс ремонтникам водицы с Гремучего. Больше я дяди Андрея не видел. Он ушёл с частью на Запад, а мы вернулись в свой городок. И, как положено, первого сентября я пошёл в первый класс.

Да, в первый класс. Я был тогда таким же как этот… «товарищ Нечаев». Тоже, видать, государственной важности человек, потому что первое, что подняли в городке из руин, — была наша школа. И когда учительница спросила нас, кто что умеет, я поднялся и прочитал написанное по газете, висевшей перед глазами:

— «Не… пи… щать…»

— Во даёт, — сказал одноногий Колька.

Знать бы ему, что первым, самым первым учителем был у меня дядя Андрей…

И опять, как в те дальние дни, я жил у Лизаветы. И одинокая Лизавета затевала блины мне, жарила картошку, яичницу — в общем, ухаживала сейчас так, «ну прямо как за младшенькой Фросюшкой, которую похоронила вот уж тому два аспоса». Дела мои в школе пошли своим чередом. Комсомольцы выбрали меня своим вожаком, и на том же собрании мы решили создать свою ударную стройку — построить в селе стадион.

Стадион надумали разбить в старинном, ещё графском парке, в тени вековых вязов и тополей. С трёх сторон плоский квадрат площадки здесь обрамляют заросли дикой яблони, черёмухи и рябины, о которые разбиваются ветры. По кромке идут земляные валики — чем не естественные трибуны?

— Ну и ну! — пришли к нам и удивились, словно впервые увидели всё это, совхозные комсомольцы. — Ничего, поможем вам техникой.

А Саша Тюнеев — заядлый футболист, волейболист, механизатор и вообще на все руки мастер — уже прикидывал:

— Здесь будет футбольное поле. А тут городошная площадка. А вон там бульдозером и…

День был тёплый, солнечный и воскресный. С лопатами, носилками, вёдрами в графский парк вышла вся школа. В углу площадки синела налитая дождями воронка от бомбы, прямо из неё поднимались три ивы, и края воронки, поддержанные корнями, были так же свежи, остры, рваны, как и тогда, когда сюда ахнула бомба и осколком, говорят, убило солдата. Солдата тогда похоронили в братской могиле, неподалеку от конторы совхоза, а воронка осталась. И вот здесь они, эти толстые ивы, и тут рядом с ними качается прутик — зелёная ветвь, отпрыск этих троих.

— Ви-ишь? — протянул мой теперь уже старый знакомый первоклассник Димка Нечаев. — А ты, Сашка, — бульдозером… — И бежит, тащит невесть откуда кусок фанеры и пишет по нему мелом: «Здесь была бонба».

И морща облупленный нос, обозревает — довольный — и ставит к воронке своё рукоделие. Что ж, вполне грамотный парень. Простим ему эту букву. Не так уж часто встречается в наши дни такое, когда-то страшно ходкое слово. Ну, что ему сравниваться в грамоте этой со мной? Какую бы книжку ни взял я — застынешь на миг, оглянёшься — и слово растрескалось в буквы, и буквы отдельно живут, шевелятся, горят самолётами, смотрят глазами раненых, пахнут невыветренными воронками, пробитыми танками, спалёнными хатами. Для Димки букварь, если и пахнет, то пахнет просто землёю и хлебом…

— Э-э-эй, Димка! — кричит издали девушка — та, в белой гипюровой кофточке — и подбегает, стоит, играет плечами: — Ну, как тут у нас… тому, кто помнит себя только мужчиной?

— Да вот, нашлось дело. Мужское, — смотрю я в глаза, улыбаюсь и вижу, как следом за ней, с другого края площадки, движется седоватый, высокий, степенный старик. Что-то знакомое в нём, что-то давнишнее. Лопаты-ладони, шрам на левой щеке… Дядя Андрей.

— Дядя Андрей! — бросаюсь к нему я навстречу.

Он стоит, сдерживая меня выжидательным взглядом; мыслью раздвигаются люди, годы и расстояния. Я гляжу на него, в его выцветшие, но по-прежнему ласковые глаза.

— Алёша?.. Алёшка?! — протягивает он широкие руки и кладёт свои лопаты мне, как и тогда, на плечи и долго, глубинно вникает взглядом в меня.

— Учиться, Алёшка, надо,— говорит он строго, и искорки блещут в глазах, шрам движется на щеке. — Нужно, брат, понял?

— А ну её! — встряхиваю я головой.

— А кому тогда строить стеклянный город, где всё у людей будет начистоту?.. Завтра приходи ко мне с букварём.

Мы с дядей Андреем смеёмся, и с нами смеются и эта симпатичная девушка, и мальчишка.

— Да! Познакомьтесь, — останавливается дядя Андрей. — Мои внуки — Катя и Димка.

— Товарищ Нечаев? — подмигиваю я мальчишке.

— Товарищ Нечаев — мой сын, — поддевает палкой крапиву дядя Андрей. — Прислали в совхоз недавно директором. Живём теперь тут…

— Ну, что, Димка? — говорю я. — Будем, значит, учиться?

— А ну её! — встряхивает он головой и смеётся.

— А кому тогда строить, брат, город стеклянный, где всё в людях начистоту? Ну кому? Нам с тобой, Димка.

с. Луковец