«Всегда вперёд»: к 110-летию Владимира Мильчакова

28 декабря 2020 года исполняется 110 лет со дня рождения советского русского писателя Владимира Андреевича Мильчакова, одного из создателей Орловской писательской организации, ставшего в 1960 году её первым руководителем.

Владимир Мильчаков родился 15 (28) декабря 1910 года в деревне Ульяны Свеченского района Кировской области (ныне село Ленинское Котельнического района).

Девяти лет он остался без отца. Несколько лет беспризорничал, изредка попадая в детские дома.

В 1925 году вступает в комсомол и по путевке комсомола с 1926 года начинает работать в уголовном розыске. Работает в Алтайском крае, в Западной Сибири, в Казахстане, в Средней Азии. Позднее этот пе­риод его биографии нашел отражение в книгах «Загадка 602-й вер­сты», «Рассказы о недавнем прошлом» и частично в повести «Таких щадить нельзя».

Систематического образования Мильчаков получить не смог, а тяга к знаниям была велика. В 1938 году, подготовившись самостоятель­но, он поступает на исторический факультет Среднеазиатского го­сударственного университета.

В период учебы в университете появились первые стихи Мильчакова на страницах республиканских газет, а в 1939 году в издательстве детской литературы Ташкента вышел сборник его стихотворений.

В Великой Отечественной войне Мильчаков прошёл путь от сол­дата до офицера. Участвовал в штурмах Бреста, Кенигсберга и Бер­лина. После демобилизации в 1946 году некоторое время работал в редакции газеты Туркестанского военного округа «Фрунзевец», а затем в аппарате Союза писателей Узбекистана, где много лет был секретарем партийного бюро. В 1950 году Мильчаков окончил двух­годичную партийную школу и работал до 1955 года редактором журна­ла «Звезда Востока». В этот период он много пишет, его произведе­ния появляются в периодической печати и отдельными изданиями.

Повесть «Разведка идет впереди», изданная в 1949 году в Ташкенте, была переиздана в Москве и переведена на польский язык.

В 1951 году вышел сборник стихов «Всегда вперёд» и книга военных рассказов «Дорога солдата», посвященная освободительному походу Советской Армии за рубежом. С 1955 года Мильчаков целиком отда­ётся творческой работе. Это были годы наиболее активной творчес­кой деятельности автора. Повесть «Мои позывные — «Россия» (1956), которая пользовалась большим успехом, переведена в Бол­гарии. Повесть «Таких щадить нельзя» (1958) получила высокую оценку на декаде искусства и литературы УзССР в Москве.

Мильчаков выступал также как публицист и переводчик. С узбек­ского переводил произведения А. Мухтара, Ш. Рашидова, Миртемира, Мирмухсина и других.

В 1959 году Мильчаков переехал в Орел. В январе 1960 года здесь было создано отделение Союза писателей РСФСР, и он стал его первым ответственным секретарем. Мильчаков отдавал много сил сплочению Орловской писательской организации и работе с молодыми писателями.

В 60-е годы писатель создал инсценировки своих повестей «Раз­ведка идёт впереди» и «Таких щадить нельзя», которые были постав­лены на сценах Орловского и Владимирского драматических театров.

В 1964 году Мильчаков тяжело заболел (сказалась фронтовая трав­ма), но продолжал творческую работу. Вышла в свет повесть «Загадка 602-й версты», которая должна была стать началом цикла автобиографических произведений. Но осуществить свой замысел писатель уже не смог.

Мильчаков много работал над архивами Орловского подполья пе­риода Великой Отечественной войны, результатом этой работы яви­лась дилогия «Птенцы орлов».

В характеристике творчества Мильчакова, данной правлением Союза писателей РСФСР, говорится: «Насыщенная событиями био­графия коммуниста — борца (вступившего в партию на фронте) дала возможность В.А. Мильчакову создать галерею образов волевых, сильных людей, не ищущих легких дорог, идущих навстречу опасно­стям ради достижения общественно значимой цели, эти люди верны высоким идеалам революции, глубоко преданы своему народу и в слу­жении ему видят главную цель своей жизни».

Мильчаков неоднократно избирался депутатом райсовета и горсо­вета, был делегатом XI съезда Коммунистической партии Узбекиста­на, делегатом II съезда писателей РСФСР и V съезда писателей СССР.

За активную литературную и общественную деятельность Владимир Андреевич Миль­чаков был награжден двумя орденами «Знак Почета», двумя ордена­ми Красной Звезды и орденом Трудового Красного Знамени.

Умер 5 января 1973 года, похоронен на Троицком кладбище в Орле.

1 августа 2013 года, накануне 60-летия освобождения Орловщины от фашистских захватчиков, в Орле на доме № 5 по улице Гуртьева, где жил Владимир Андреевич Мильчаков, по инициативе Орловской областной организации Союза писателей России установлена мемориальная доска.

      


Владимир МИЛЬЧАКОВ

ПТЕНЦЫ ОРЛОВ
(отрывки из повести)

Перед вечером немцы велели согнать всех на площадь. По улицам поселка забегали юркие полицаи, еще не успевшие получить форму, но уже с черно-белыми повязками на рука­вах полушубков, телогреек и шинелишек. Они, пока не при­выкшие к новой роли, не решались заходить в дома, а стучали под окнами и, постепенно набираясь начальственного гоно­ра, кричали:

– Эй, народ! Выходи, кто есть, на площадь! Начальство требует.

Жители поселка один за другим потянулись к конторе совхоза, которую оккупанты оборудовали под комендатуру. Люди вначале шли каждый сам по себе, но по пути сбивались в кучки по три-четыре человека, тревожно перешептыва­лись, гадали о том, что их ожидает на площади. Толком никто ничего не знал, но слухов после ночного пожара хо­дило много, и хорошего ждать не приходилось.

Когда Дарья Ивановна с Верой вышли на площадь централь­ной усадьбы совхоза, весь народ был в сборе. Они подошли са­мыми последними.

Не много же осталось жителей в поселке! До войны, в дни революционных праздников, на эту площадь сходилось более трех тысяч человек. А сейчас, несмотря на все усилия полицаев, удалось собрать человек четыреста, не больше. Да и то здесь были почти одни женщины. Очень редко можно было увидеть мужчину — старика или инвалида. Почти не было на площади и молодежи. Десять-двенадцать девушек, сбившись в небольшую стайку, сиротливо жались друг к другу, со страхом поглядывая в сторону конторы.

А перед конторой, около трибуны, рядом с Доской почета возвышалась виселица. Опираясь ногой на верхнюю ступень­ку лестницы, прислоненной к одному из столбов, и навалив­шись животом на перекладину, немец в кургузой шинели закреплял наверху две веревки. Внизу стояла скамейка. Взо­бравшись на нее, второй немец проверял, хорошо ли сколь­зят петли и не слишком ли высоко они закреплены.

Убедившись, что все в порядке, немец просунул голову в одну из петель, окинул толпу насмешливым взглядом и вдруг, зажмурив глаза, вывалил длинный синеватый язык и, дергаясь всем телом, захрипел:

– Хр-р-р-р!..

– Ой, батюшки! — взвизгнула женщина в толпе. — Никак, кого-то вешать будут.

– Не вешать, а казнить, — прогудел в ответ мужской го­лос. — Вешают собак и предателей, а людей казнят.

Немец вытащил голову из петли, подергал веревку и, убе­дившись, что она надежно закреплена, подмигнул толпе:

– Гут. Карашо!

Соскочив со скамьи, он прошел мимо часового, стоявшего у крыльца, и скрылся за дверями конторы.

– Докладывать пошел… Ой, что же сейчас будет! Неужто нашли тех, кто хлеб сжег? — стоном прокатилось по толпе.

Второй немец, спустившись сверху, опрокинул лестницу, оттащил ее в сторону и аккуратно прислонил к подножию три­буны. Затем, окинув хозяйским взглядом виселицу, толпу на­рода, обгорелые развалины клуба и элеватор на противополож­ных сторонах площади и, видимо, найдя, что все сделано так, как надо, ушел в контору. На площади остались только жите­ли поселка да часовой-автоматчик у крыльца.

Погода становилась все хуже. Тучи опустились так низко, что было непонятно, почему они не цепляются своими лохмо­тьями за голые вершины берез, окружавших площадь. Ветер уже не налетал отдельными порывами, а дул непрерывно — яростный, сырой и холодный. Он свистел в голых ветвях бе­рез, тоненько скулил в порванных проводах электролинии, тревожно гудел в оконных проемах обгорелого здания клуба и руинах элеватора. Мокро, холодно и сумрачно было вокруг. Люди стояли хмурые и молчаливые.

На площади было тихо. Но в молчании толпы Вера чувство­вала не только страх перед завоевателями и перед тем, что сей­час должно совершиться: Вера интуитивно догадывалась, что ночной пожар встряхнул души людей. Кончалась власть рас­терянности, страха, мрачного отчаяния, овладевшая многими в первые дни вторжения фашистов. Значит, еще не все поте­ряно. Борьба продолжается, и от каждого зависит, примет ли он участие в этой борьбе или отсидится, переждет, покорно сгибая шею перед захватчиками. Вера была уверена, что каж­дый, стоявший сейчас на площади, сутулясь и хмурясь, решал для себя этот нелегкий вопрос.

Двери конторы распахнулись. Часовой у крыльца вытянул­ся и замер. Первыми торопливо прошагали четыре автомат­чика. Они встали по одному у каждого из углов трибуны и на­правили на толпу автоматы. Затем на крыльцо не спеша вы­шел офицер. Остановившись почти у самой двери, он несколь­ко мгновений внимательно разглядывал настороженную, мол­чаливую толпу.

На лице офицера холодно поблескивали стеклышки пен­сне. Рукой, затянутой в перчатку, он коснулся дужки пенс­не и снова неподвижно уставился на толпу. Казалось, немец ощупывает своим взглядом каждого человека на площади. Затем губы его покривились в улыбке, и он, неторопливо спустившись с крыльца, зашагал к трибуне. Поверх мунди­ра на плечи офицера был наброшен широкий черный плащ, блестевший так же холодно, как и стекла пенсне.

Следом за офицером легкой трусцой засеменил маленький плюгавый человек в мешковатом, явно не по росту мундире с ефрейторскими нашивками. Этого коротышку многие жите­ли поселка знали хорошо. До войны Иван Васильевич Краузин считался неплохим преподавателем немецкого языка. Но с приходом немцев он, превратившись в Иоганна Краузе, стал переводчиком фельдкомендатуры.

Коротышка догнал офицера лишь тогда, когда тот, подняв­шись по ступенькам, уже подошел к переднему барьеру три­буны. Коротышка пристроился рядом с ним. Несмотря на тра­гичность минуты, в толпе многие невольно улыбнулись. Офи­цер был высок. Барьер небольшой совхозной трибуны доста­вал ему чуть выше колен. Примерно на этом же уровне над трибуной торчали тощие плечи Краузе и его маленькая, сплюс­нутая с боков голова.

Но улыбки, едва появившись, угасли. Казалось, холодный ветер, с воем носившийся по площади, сдул их с лиц людей. Из дверей конторы вышел второй офицер, а за ним в сопро­вождении четырех автоматчиков и солдата, проверявшего пет­ли на виселице, появились приговоренные к смерти.

Высокий могучий старик с окладистой бородой и целой гри­вой седых кудрей на голове, а рядом с ним атлетического вида юноша, оба с туго скрученными за спиной руками, шли, окру­женные автоматчиками. Смертники были без рубашек. Лицо и грудь старика покрывали засыхавшие пятна крови. Не ме­нее жестоко фашисты истерзали и юношу. Его левый глаз закрывала огромная сине-багровая опухоль.

Несмотря на перенесенные пытки, приговоренные, собрав остаток сил, шли к месту казни гордо, с достоинством. Смерт­ников подвели к виселице и заставили подняться на скамью.

Солдат хотел надеть петли на шеи приговоренных, но офи­цер на трибуне запрещающе махнул рукой. Второй офицер, готовившийся фотографировать казнь, снял, на всякий слу­чай, возвышающиеся над толпой смертников две петли, бол­тающиеся над их головами, и заботливо спрятал аппарат в футляр.

– Мужики! — высоким фальцетом закричал Краузе, не об­ращая внимания на то, что девять десятых собравшихся на пло­щади людей были женщины. – Мужики! Слушайте внима­тельно! Господин обер-лейтенант Торн пожелал сказать вам не­сколько слов.

Обер-лейтенант заговорил звучным, привыкшим к громким командам голосом. Он произнес короткую, но резкую, как при­каз, фразу и умолк. Краузе сразу же перевел:

– Господин обер-лейтенант Торн желает знать, кому из вас известны эти люди. Отвечайте, не задерживайте господина обер-лейтенанта.

Многие из стоявших в толпе хорошо знали Павла Евстигнеевича Голубева — кузнеца из колхоза «Путь Ильича» и его внука Леню, лучшего в районе тракториста. Знали и молчали. Только неясный шорох, похожий одновременно на вздохи и всхлипывания, прошел по толпе, но шум ветра сразу же за­глушил его.

– Отвечайте! — снова визгливо закричал Краузе.

– Не надрывайся, глиста собачья, — собрав силы, прогу­дел старый кузнец. — Сказано, не здешние мы. Никто тут нас не знает, и вся недолга. Чего к людям пристаешь, недоносок!

Краузе, захлебнувшись от ярости, поднял к небу два сво­их сухоньких кулачка и с мольбой взглянул на обер-лейте­нанта. Но тот, даже не заметив, что его переводчику нанесе­но оскорбление, заговорил, обращаясь к толпе.

На этот раз он говорил долго. Голос его то добрел, звучал дружелюбно, почти ласково, то становился суровым, угрожа­ющим.

– Господин обер-лейтенант убежден в том, что многие из вас знают людей, которых сейчас он прикажет казнить, — стал переводить Краузе, когда офицер кончил говорить. — Но господин обер-лейтенант уверен, что казнь двух этих преступ­ников окажет на вас благотворное влияние и в дальнейшем у нас с вами не будет никаких недоразумений. Сегодня ночью они убили двух часовых и подожгли склад, где хранилась хорошая пшеница. Более двух тысяч тонн превосходной пше­ницы, подготовленной к отправке в Германию как дружес­кий дар признательности русского народа, благодаря злодей­скому поступку этих преступников превратились в пепел. Когда их стали ловить, то эти негодяи убили еще трех немец­ких солдат и ранили четырех. Они хотели убить и самого обер-лейтенанта господина Торна, но доблесть немецких сол­дат помешала этому злодейскому замыслу. Сейчас по прика­занию обер-лейтенанта этих преступников казнят. Господин обер-лейтенант советует запомнить, что так будет всегда. Каж­дого, кто осмелится действовать во вред германской армии или нападать на славного немецкого солдата, по приказанию господина обер-лейтенанта будут казнить. Господин обер-лейтенант приказал начинать казнь, — торжествующим тоном закончил Краузе и удовлетворенно вздохнул.

Солдат-палач вскочил на скамейку между приговоренны­ми и, схватив одну из петель, потянулся к голове старика. Но вдруг дрогнул и судорожно вцепился в веревку. Жители по­селка в изумлении увидели, как немец, скользя слабеющими руками по веревке, шатнулся и, не удержавшись на скамье, тяжело упал на землю, схватился руками за грудь и затих.

Никто ничего не понял. Не было ни выстрела, ни свиста пули, а мертвый фашист, скорчившись, лежал на земле.

Обер-лейтенант на трибуне изумленно дернулся и, шагнув к боковому барьеру, гневно начал:

– Вас…

Но кончить фразы фашист не успел. Конвульсивно взмах­нув правой рукой, словно стараясь отмахнуться от чего-то, пролетавшего мимо лица, он нелепо сунулся вперед и упал животом на боковой барьер трибуны.

Второй офицер, снова было вытащивший свой фотоаппарат, замер на месте, ошеломленный и напуганный.

– Партизаны! — первым опомнился и громко завопил Кра­узе, подбегая ко второму офицеру, так и застывшему с фото­аппаратом в руках. — Господин офицер, спасайтесь! Уходите в контору. Это не иначе партизанские снайперы бьют.

Воспользовавшись растерянностью фашистов, приговорен­ные о чем-то быстро переговаривались. Старик что-то при­казывал юноше, но тот не соглашался. Наконец старик утвердительно кивнул головой.

– Ладно, внучек, будь по-твоему. Не хочешь один, попро­буем вдвоем. Только не задерживайся, беги что есть духу. Я не отстану. А веревки кто-нибудь срежет.

– Да они и так уж еле держатся. Сам сброшу. Только ты, дед, нажимай. Не отставай.

– Запомни, внучек, бежим в разные стороны, — предупре­дил старик. — Встретимся ночью у дуплистой ветлы. Готовь­ся… — и после короткой паузы скомандовал: — Пошли!

Юноша на мгновение присел, стремительно соскочил со скамьи и кинулся в самую гущу толпы. Та отшатнулась, раз­далась перед юношей и сразу же сомкнулась за его спиной.

А старик? Старик тоже прыгнул одновременно с юношей, но не следом за ним. Собрав остаток сил, он рванулся и обру­шился прямо на растерянно столпившихся вокруг офицера автоматчиков. Два сбитых с ног немца покатились по земле. Но сам старик каким-то чудом устоял на ногах. Не давая вра­гам опомниться, он ударил офицера ногою в пах. Тот, заво­пив от боли, согнулся. Глухо стукнула короткая автоматная очередь. Старик упал, ударился грудью о землю, сделал по­пытку встать, но не смог. Только кисти его рук, туго связан­ных за спиной, то сжимались, в кулаки, то разжимались, словно стараясь что-то схватить и удержать.

Толпа хлынула с площади. В сутолоке Вера и Дарья Ива­новна потеряли друг друга. Лишь вбежав на улицу, ведущую к дому, Вера увидела свою спутницу. Дарья Ивановна стояла, внимательно вглядываясь в пробегавших мимо нее людей.

– Тетя Даша, вы меня ждете? — еле смогла выговорить запыхавшаяся Вера.

– А кого еще мне ждать? — сердито ответила та, крепко прижав девушку к себе. — В такой-то давке тебя и растоптать свободно могли. Да и под пули попасть нехитрое дело. Изве­лась, пока тебя увидела.

– Тетя Даша, знаешь, что я тебе скажу? — прижавшись к Дарье Ивановне, зашептала ей на ухо Вера. — Я ведь знаю, кто это был.

– Где был?!

– Ну стрелял кто, я знаю.

– Вот что, девушка, — всерьез рассердилась Дарья Ива­новна. — О таких делах на улице не болтают.

До самого дома Дарья Ивановна и Вера не сказали друг дру­гу ни слова. Лишь после того как дверь была заперта на крю­чок, хозяйка, понизив голос, спросила:

– Ну, что там тебе, Веруша, показалось?

– Не показалось, тетя Даша, честное слово, не показа­лось, — захлебываясь от торопливости и обуревавших ее чувств, зашептала Вера. — Я сразу, как только убило офицера, дога­далась, кто это сделал. Знаешь, кто? Это Саша стрелял!

– Кто-о-о? — протянула Дарья Ивановна, от изумления опускаясь на стул. — Да ты с ума сошла? Откуда здесь Саша?

– Не знаю, откуда, но стрелял он, — убежденно ответила девушка. — Ты видела, как стреляет Саша? А я видела. Сама видела, как он один раз попросил у Ивана Федоровича папи­роску, положил ее на камень, отошел на пятьдесят шагов и вы­стрелил в мундштук. Весь табак вылетел, а на папироске даже бумага не разорвалась. Вот так!.. Иван Федорович еще тогда сказал: «Молодец, Сашок! Хорошо стреляешь. Но все же это не высший класс».

– Да ты подумай, что ты говоришь, — стала разубеждать Веру Дарья Ивановна, но в ее голосе не было той уверенности, которой всегда отличалась эта многое повидавшая на своем веку женщина. — Ты только подумай! Такое дело только опыт­ному красноармейцу, а может, офицеру по плечу. А ведь Саша- то еще мальчик. Ему и семнадцати нет.

– Ах, тетя Даша, как ты не понимаешь! — обиделась за сво­его друга Вера. — При чем тут есть семнадцать или нет сем­надцати? Саша не мальчик, он комсомолец. Он всегда мечтал о подвиге. Я-то уж это хорошо знаю.

– Ну, ладно, ладно. Пусть будет Саша, — любуясь Верой, уступила Дарья Ивановна. — А откуда же он стрелял? Ведь выстрелов никто не слышал. Видать, издалека откуда-то.

Собеседницы долго еще строили разные предположения и догадки, пока Дарья Ивановна не спохватилась:

– Гляди-ка ты, заговорились-то мы как. Ведь уже ночь на дворе. Ложимся спать, утро вечера мудренее.

Вера засыпала. Перед глазами поплыли образы знакомых и дорогих лиц. Как-то неожиданно в комнате очутился Саша, такой, каким она его видела в последний раз. Поверх пид­жака — широкий ремень с тяжелой пряжкой, карманы пид­жака, набитые чем-то тяжелым, обвисли, на плече карабин…

Вдруг еле слышный, но тревожный звук разогнал овла­девавший девушкой сон. Кто-то чужой подошел к окну. Де­вушка испуганно и радостно вскинулась с постели. «Может быть, Саша, — подумала она. — Ведь он знает, что я не успела эвакуироваться».

На фоне окна вырисовался чей-то черный силуэт. И хотя рассмотреть лицо человека было невозможно, Вера сердцем почуяла, что это не Саша. Через окно в комнату заглядывал чужой.

– Тетя Даша! Тетя Даша! — испуганно зашептала Вера. — Там стоит кто-то… В окно смотрит…

– Молчи, — так же шепотом ответила Дарья Ивановна, и Вера с удивлением поняла, что тетка не лежит в постели, а сто­ит около двери в свою комнату.

– Молчи, — повторила она. — Я скажу, что ты больная. Лежи.

С минуту обе молчали, прислушиваясь, затаив дыхание. Хотя за стенами домика была полная тишина, обеим слыша­лись какие-то шорохи, звуки шагов. Вере даже показалось, что где-то лязгнуло железо.

Человек, заглядывавший в окно, не двигался. «Что он ус­тавился? — пронеслось в голове Веры. — Ведь ничего не рас­смотрит. Темно в доме».

Силуэт человека за окном исчез, и сразу же чей-то палец забарабанил по стеклу.

– За простенок спрятался, — шепнула Дарья Ивановна. — Боится пулю получить. Значит, не наш.

– Что делать будем, тетя Даша? — спросила перепуганная Вера.

– Открывать придется, никуда не денешься, — устало от­ветила Дарья Ивановна. — Ты лежи и стони.

В окно настойчиво и зло барабанил неведомый пришелец.

– Кто там? Чего надо? — громко окликнула Дарья Иванов­на, подходя к окну.

– Откройте! — донеслось с улицы. — По делу из коменда­туры.

– Днем надо приходить, — не двигаясь с места, ответила Дарья Ивановна. — Чего ночью людей тревожите?

– Приказали и тревожим, — донеслось с улицы. — Откры­вай, а то ломать будем.

– Ну уж и ломать, — упавшим голосом проговорила Дарья Ивановна. — Погоди, дай одеться.

Сейчас, когда не осталось никакого сомнения, что пришли враги, что надвигается нечто страшное, неотвратимое, Дарья Ивановна на несколько минут потеряла самообладание. Она заметалась по комнате, схватывая в темноте какие-то вещи, но тут же оставила их, опустилась на стул около стола и не­сколько секунд сидела, бессильно опустив голову на руки. Наконец она кинулась к Вере, присела на край кровати и, об­няв ее, горячо зашептала:

– Ты, главное, лежи, как больная. Стони, если сумеешь… Может, не тронут ироды… И запомни: придет кто ночью и че­тыре раза стукнет вон в то окошко — значит свой, пускай без страха. Если он спросит: «Почему вы не уехали в последних числах июля?» — расскажешь обо всем, что случится, что уз­наешь про немцев. Поняла?

– Поняла, тетя Даша, поняла, я все узнаю, — шептала Вера, прижимаясь к Дарье Ивановне. — Только как же ты одна-то? Может, нам вместе?..

С улицы нетерпеливо забарабанили в двери.

– Незачем нам обеим голову в пасть врагу совать, — суро­во сказала Дарья Ивановна, вставая с кровати. — Лежи, ты больная. — И, подойдя к двери, крикнула: — Ну, чего ломи­тесь? Оденусь и открою.

Не зажигая лампу, при свете коптилки, Дарья Ивановна оделась и впустила непрошеных гостей. В комнату вошли лей­тенант Гнивке, два немецких солдата и известный всему сов­хозу пьяница и хулиган Афонька по кличке Суслик. На ру­каве Афонькиного полушубка была повязка полицая. Войдя, он остановился у распахнутой настежь двери.

– Эта? — указывая на Дарью Ивановну пальцем, неуверен­но выговаривая, спросил Гнивке.

– Эта, эта, — закивал Афонька. — Она и есть Дарья Ива­новна — жена заместителя нашего директора.

– Да закрой ты, ирод, дверь-то, — напустилась Дарья

Ивановна на Афоньку. — Не лето ведь. Больной человек в доме.

– Кто? — задал новый вопрос Гнивке, указывая на ле­жавшую в кровати Веру.

– Прохожая это, — объяснила Дарья Ивановна. — За­шла переночевать, да и слегла. Тиф у нее. Тиф, говорю, у нее.

Вначале, не поняв объяснений Дарьи Ивановны, Гнивке подошел к кровати и хотел приподнять одеяло, но вдруг испу­ганно отдернул руку и отшатнулся.

– Тиф?! — почти вскрикнул он, уразумев наконец одно ­единственное слово из всего, что ему пыталась втолковать Да­рья Ивановна. — Тиф! Майн готт!

– Говорю, тиф, — подтвердила Дарья Ивановна. — А уж такая хорошая девушка. Сегодня перемогла себя, встала и все в доме прибрала, а к вечеру опять свалилась. Сейчас, похоже, без памяти.

– По всему дому, значит, разнесла бациллы, — глубоко­мысленно провозгласил от двери Суслик. — Господин лейте­нант, — окликнул он офицера. — Здесь тиф… Плохо. Плохо, говорю. Как есть, весь дом — одна сплошная зараза. Тиф, од­ним словом. Мы, — ткнул он себя в грудь, — вы, господин офи­цер, — указал он пальцем на Гнивке, — в одночасье заразить­ся можем. Уходить надо.

Лейтенант, отойдя к порогу, окинул взглядом комнату и, махнув рукой, приказал Дарье Ивановне:

– Ты одевайт! Пошель. Шнелль!

Когда топот солдатских ботинок и окрики фашистов, уво­дивших Дарью Ивановну, затихли в глубине улицы, Вера поднялась с постели и заперла дверь, которую Суслик так и оставил открытой. Ее и в самом деле пошатывало, как боль­ную. Еле добравшись до постели, она уткнулась головой в подушку и залилась слезами.

Кинувшись со скамейки под виселицей в толпу, Леонид Голубев испытывал только одно желание: скорее затеряться среди людей, стоявших на площади, раствориться среди них, стать невидимым для глаз фашистов.

Но прорваться через площадь Леониду удалось не сразу. В самой гуще толпы кто-то на мгновение задержал юношу и на­кинул на его плечи брезентовый дождевик, чьи-то руки нахло­бучили на голову шапку. Леониду некогда было рассматри­вать тех, кто это сделал. Пробормотав торопливые слова бла­годарности, он продолжал пробираться дальше.

Короткая автоматная очередь у виселицы поддала парню энергии и помогла ему. Шарахнувшаяся от выстрелов толпа понесла его с собою. Вместе с сотнями бегущих людей, теперь уже не отличимый от них, Леонид перебежал остаток площа­ди, обогнул развалины школы, но не повернул, как большин­ство бегущих, на главную улицу. За развалинами он вдоль ос­татков забора перебежал небольшой садик и скатился в гус­тые заросли глубокого лога.

Добрых три километра пробежал Леонид по логу. Лишь тог­да, когда легкие совсем перестали захватывать воздух, а серд­це, казалось, в любую минуту могло разорваться, он в полном изнеможении прислонился к стволу дерева. Все, что произо­шло в последние пятнадцать-двадцать минут, казалось Леони­ду нереальностью. Всего полчаса тому назад он стоял под виселицей, злой и затравленный, озабоченный лишь тем, чтобы никто — ни свои, ни чужие — не заметили, как страш­но ему умирать. И вдруг неожиданное, почти чудесное из­бавление. Леониду казалось, что все это ему снится, что сей­час он проснется в комнате совхозной конторы и ему снова придется стискивать зубы от боли и молчать, молчать, как бы ни бесновался, какие бы пытки ни придумывал допра­шивавший его фашистский офицер в пенсне.

Несколько минут Леонид отдыхал, прислонившись спиной к дереву, и чутко прислушивался. Теперь он уже не боялся преследователей. Он знал, что у гарнизона совхоза не было сто­рожевых собак, а на прочес всех окрестностей фашисты сей­час не решатся.

Леонид повременил еще несколько минут и, убедив себя, что дед, как условились, придет ночью к старой ветле, заша­гал в глубину зарослей. Ждать дальше вблизи совхоза, не имея при себе никакого оружия, было опасно.

В глубине леса было значительно теплее, чем в поле. Лео­нид остановился, прислушался, завернулся поплотнее в дож­девик и опустился на сухую, мягко пружинившую хвою. Чув­ство безопасности и покоя охватило юношу. Нервное напря­жение ослабело, и на смену ему пришли усталость и боль. Ле­онид надвинул поглубже шапку, привалился к подножию мо­гучей сосны и, подняв воротник дождевика, чтобы согревать дыханием грудь, решил отдохнуть час или два. «Дед все равно раньше полуночи к ветле выходить не будет…» — мелькнуло в голове, когда он пристраивался под деревом, стараясь поудоб­нее уложить избитое, ноющее тело.

Очнулся Леонид от холода.

Взглянув вверх, увидел небо, усеянное крупными звезда­ми. Значит, ветер все-таки разогнал тучи. Отдых восстано­вил силы. Правда, с земли Леонид поднялся не сразу. Каж­дое, даже самое легкое, движение причиняло боль, и юноша стискивал зубы, чтобы не вскрикнуть. Осторожно, шаг за шагом, разминая затекшие ноги, Леонид выбрался на опуш­ку леса. Взглянув на опрокинутый ковш Большой Медведи­цы, определил: «За полночь перевалило. Пора идти. Дед, на­верное, дожидается».

Зная, что ни в поле, ни в лесу сейчас никого из чужих не может быть, Леонид шел без опаски, открыто, не маскируясь.

Но вот и старая ветла. Она стоит у самого лога, окружен­ная мелким кустарником. К ней очень удобно подходить по отлогому скату, а если взобраться на вершину, то окрестные поля, перелески и даже совхозный поселок будут как на ла­дони. Проскользнув между кустов и подойдя почти к самой ветле, Леонид остановился. Кругом было по-мирному тихо и спокойно.

– Дед!.. — громким шепотом окликнул Леонид. — Дед, я пришел! Где ты?

Ему никто не ответил.

«Может, уснул в кустах? — мелькнуло в голове. Притомил­ся… Ждал меня и задремал…»

– Дед! — уже вполголоса позвал Леонид. — Я пришел!..

– Это ты, Леня? — окликнул кто-то за его спиной, Леонид прижался к стволу ветлы.

– Не бойся. Я свой, — продолжал тот же голос. — Я давно тебя увидел. Иди сюда.

– Кто тут? — хрипло спросил Леонид.

– Это я, Саша Гуртовой.

– Сашка!.. Ты зачем здесь? — все еще не доверяя, спросил Леонид.

– За тем же, за чем и ты, — донеслось в ответ, и Леонид почувствовал, что ответивший улыбнулся.

Негромко прошелестели кусты, и на прогалину вышел че­ловек. Леонид не мог разглядеть смутно белевшее в темноте лицо. Но все же он сразу убедился, что перед ним действитель­но Саша Гуртовой.

Леонид был лет на семь старше Саши. Для юноши это очень солидная разница. Они не дружили, но хорошо знали один другого. Леониду нравился любознательный и энергичный мальчик, а Сашка Гуртовой гордился знакомством с прослав­ленным трактористом.

– В самом деле это ты, Сашок! — обрадовался Леонид. — А я, понимаешь, деда жду. Обещал сюда прийти.

Саша ничего не ответил и не двинулся с места. Казалось, слова Леонида пригвоздили его к месту.

– Что ж ты молчишь, Сашок? — продолжал Леонид. — Ты здесь тоже кого-нибудь ждешь?

– Он не придет, Леня, — тихо ответил Саша. — Не придет твой дедушка.

– Почему не придет? — шагнул навстречу Саше Леонид.

– Павел Евстигнеевич не придет, Леня. Он не смог убе­жать, — повторил Саша, умолчав до поры о том, что старый кузнец сознательно пошел на смерть, чтобы спасти внука.

– Та-а-а-а-к, — растерянно протянул Леонид. — Не успел, значит…

Он безвольно скользнул вдоль ствола ветлы и тяжело опус­тился на землю.

– Не успел…

– По-моему, Леня, он не захотел бежать, — сев рядом с Ле­онидом, мягко проговорил Саша. — Павел Евстигнеевич не в толпу, а прямо на фашистов прыгнул. Двоих успел сшибить, ну и тут они его…

– Ты близко стоял? Хорошо видел?

– Я на вышке элеватора был. Это я стрелял.

– Ты?..

Опустив голову на колени, Леонид молча слушал рассказ Саши. Не поднял головы он и после того, как Саша замолчал. Так в полном молчании они просидели до тех пор, пока Саша, окончательно продрогнув, не окликнул товарища:

– Ну, хватит, Лень… Чего уж тут… Не вернешь.

– Деда не верну, — глухо, не поднимая головы, ответил Леонид. — Но дорого мне немчура за него заплатит. Я их не просто бить, я их как гадов травить буду.

В голосе Леонида прозвучала такая ненависть, что Саша невольно подобрался, словно Леонид говорил и от его имени.

– Пойдем, Леня! — позвал он. — Не до утра же здесь си­деть.

Леонид поднял голову, огляделся и, не двигаясь, безучаст­но согласился:

– Что ж, пойдем. До утра отшагаем километров пятнад­цать-двадцать.

– Двадцать километров? — удивился Саша. — Это куда?

– Куда пойдем, туда и придем. Надо к своим прибиваться. В одиночку много не навоюешь, — тоном старшего ответил Ле­онид, тяжело поднимаясь с земли. Прихрамывая, он подошел к одной из куч валежника, накопившегося на поляне, и ногой отбросил ее’в сторону. Но это резкое движение вызвало в его теле такую боль, что он застонал.

– Ты что, ранен? — встревожился Саша.

– Не ранен… Это… просто так, — ответил Леонид и, на­клонившись, поднял с земли карабин и наган. Но выпрямил­ся с трудом, усилием воли подавив стон. В нерешительности он вертел в руках оружие, не зная, что оставить себе, что от­дать товарищу. Наконец решился и, засунув наган за пояс, про­тянул Саше карабин.

– Не надо. Я пока обойдусь, — отказался Саша. Леонид удивленно взглянул на него и тут только разглядел, что в ру­ках у Саши была малокалиберная винтовка.

– Ты что, с этой пукалкой воевать думаешь? — удивился Леонид. — Так ведь из нее и зайца, который поздоровее, не убьешь?

– Зайца, конечно, убить трудно, — согласился Саша. — Он бегает быстро… А вот фрицев….

– Ну, ты скажешь… Фашист от нее и не почешется.

– Однако сегодня днем фашисты кувыркались, даже не ус­пели почесаться, — обиделся за свое оружие Саша. — Ты же сам видел.

– Постой, постой, — встрепенулся Леонид. — Так, зна­чит, ты их этой?.. — Он бесцеремонно отобрал у Саши малокалиберку и внимательно осмотрел ее. — Хотя, что же. От элеватора до виселицы не больше ста метров… Если бить в глаз или в висок…

– А я и целился так, — сказал Саша.

– Молодец! — Леонид без колебаний вытащил из-за пояса наган и протянул его Саше. — Держи! Дедов это… А стреля­ешь ты здорово. Снайпер. Мне бы так!

– Спасибо, — расцвел Саша. — А стрелять научиться не­трудно. Надо только тренироваться чаще. Жаль, что у меня только двенадцать патрончиков осталось, а то бы…

– Ну, пошли, — двинулся вперед Леонид. — Не отставай. Нам торопиться надо.

– Подожди, Лень. Я не пойду с тобой, — смущенно прого­ворил Саша. — Я должен остаться.

– Почему остаться? — Леонид повернулся к Саше и, при­гнувшись, заглянул в его лицо. — Ты что, тоже на задание по­слан? Кем?!

– Никем. Я сам по себе.

– Крутишь ты что-то, парень. Конечно, всем и каждому говорить о задании нельзя, но мне-то можно. Сам знаешь, за что меня фашисты повесить хотели. Да и поведу я к хорошим людям.

– К партизанам?! — обрадовался Саша.

– Ну, допустим, не к партизанам, а еще куда-нибудь, — неохотно признался Леонид. — Пошли, что ли!

– Не могу я, Леня, понимаешь, не могу.

– Да что ты в самом деле крутишь? — рассердился Лео­нид. — Говори толком!

– Человека мне надо увидеть одного. Тогда мы с ним вмес­те уйдем.

– Какого такого человека?

– Веру мне увидеть надо, понимаешь. Веру Волгину.

– Это дочку Данилы Семеновича, что ли?

– Ну да.

– А как она здесь очутилась?

– Долго рассказывать, — уклонился Саша. — Знаешь что, Леня, может, мы не сегодня, а завтра ночью уйдем. Сегодня в совхоз идти опасно. А завтра ночью заберем Веру и уйдем.-

– Да, задача, — протянул Леонид. — Дочку Волгина здесь оставлять негоже. У кого она приютилась?

– У Дарьи Ивановны.

– Вон оно что, — почему-то обрадовался Леонид. — Ну, ладно, уговорил. Остаемся на сутки. Только отойти от поселка надо. Здесь фрицы шарить будут. Нас искать. Нагнал ты на них страху, Сашок.

– Совсем не надо уходить, Леня. У меня есть где спрятать­ся. Я еще до войны нашел это место. Там только метров пять­десят по воде пройти надо. Но это пустяки, мы разуемся.

– А далеко отсюда твое убежище?

– Да нет, километра не будет. На Акатовской мельнице.

– На Акатовской? Там ведь ничего нет. Только вода и бугор.

– Вот, вот! Как раз под этим-то бугром и укрываться мож­но. Пойдем, сам увидишь.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Blue Captcha Image
Новый проверочный код

*